Беженцы Ди-Пи из Германии и Австрии, а также из других стран Западной Европы, где они временно жили, начиная с 1948 года, массово переселялись в заморские края: Австралию, Аргентину, Бразилию, Парагвай, Венесуэлу, США, Канаду и Марокко. В свои родные страны с коммунистической властью никто не хотел возвращаться, боялись режима и тюрьмы. Западная Европа, особенно Западная Германия, быстро очищалась от беженцев с Востока. Лагеря массово закрывались, ликвидировались вследствие отсутствия насельников. Уменьшалось число прихожан и Гамбурге. При помощи американского командования, по моей просьбе, переправили самолётом из Берлина ко мне в Гамбург семью моего старого приятеля прот. П. Закидальского, которому грозила высылка на родину. Он просил помочь ему с семьей переселиться в Гамбург.
Выписывая себе в помощь о. Закидальского, я имел в виду, что он займет мое место в Гамбурге, как настоятель прихода. Мое положение в Германии ставилось под вопрос, потому что меня приглашали дважды в Северную Америку на епископство. Архиерейский Синод молчал относительно меня, а я не желал переходить в Северо-Американскую Митрополию, где мне предлагали епископскую кафедру. Но в начале 1950 года пришла, наконец, моя очередь. Митрополит Анастасий, председатель Архиерейского Синода, письменно предложил мне место викарного епископа в Австралии, где правящим австралийской епархии был епископ Федор, назначенный туда еще в 1948 году. С ним я был давно хорошо знаком, еще с академических студенческих лет в Варшаве, а затем встречался много раз в Мюнхене, где он жил частным образом, как простой беженец. В сан епископа он был рукоположен на родной ему Волыни в 1942 гаду и принадлежал к Украинской автономной Церкви. Оттуда он выехал в беженство и поселился в Мюнхене, переживши всякие беженские невзгоды. Находясь в Австралии и проживая в Сиднее, он писал мне письма изредка. Однажды он написал мне письма с просьбой прибыть в Австралию ему в помощь. А митрополиту Анастасию написал предложение с просьбой назначить меня правящим Австралийской епархии, а его назначить викарием. Митрополит на это не согласился и решил меня послать ему в помощь. Поэтому и запросил моего согласия. Сознавая, что Синод куда-то пошлет меня из Германии, я предпочел ехать или плыть в далекую и неведомую мне Австралию. Меня привлекало старое знакомство и дружба с еп. Феодором (Рафальским), бывшим протоиереем до епископства, как я его с того времени знал.
По поводу моего согласия на епископскую кафедру в Австралию еп. Феодор обратился с просьбою в министерство иммиграции включить меня в список иммигрантов в Австралию. Министерство согласилось и дало распоряжение своим чиновникам в Германии включить меня в свои писки. ИРО в Германии меня уведомило об этом, вызвавши на медицинскую комиссию. В то же время я получил приглашение от мистера Патерсона Моргана провести месячный отдых в гор. Локарно (Швейцария) в доме Мирового Совета Церквей. Я принял это приглашение и в конце февраля туда уехал. Там было хорошо: отличные условия в доме, медицинская помощь, приятное образованное общество профессоров и здоровый горный климат. Город расположен на берегу большого озера Лаго Маджоре. Начиналась весна, и расцветали деревья мимозы, и везде было полно цветов. Ежедневно я гулял по бульварам, где находилось много деревьев и цветов. Иногда гулял по аллеям в горах. Я наслаждался теплым климатом после холодной и снежной зимы в Гамбурге.
Уезжая в Локарно, я написал митроп. Анастасию в Мюнхен письмо, извещая его о своем отъезде. И сделал плохо, так как сам себе повредил. Митрополит ответил мне, что отдыхать я буду на пароходе по пути в Австралию и повелевал ускорить свой отъезд из Швейцарии обратно в Гамбург для приготовления к отплытию в Австралию. Я пошел к доктору. Осмотревши меня, он категорически увещевал меня остаться еще на месяц в Локарно. Однако, не желая ослушаться митрополита, вскоре я уехал оттуда, не дождавшись конца своего назначенного срока.
На обратном пути решил я посетить Женеву. Проезжал поездом по ущельям высоких Альп, через длинные туннели и с многими остановками на станциях в горах. Живописные были картины. На итальянской стороне на станциях приходили в вагон нищие просить милостыни, денег. Жалкий был у них вид. В Лозанне была пересадка на местный электрический поезд. В вагоне слышна была французская речь. Со вниманием я вслушивался в разговоры пассажиров, стараясь понять их речь. Французский язык я знал, но без практики много лет его забыл, а теперь вспоминал, вслушиваясь в чужую речь.
Из Локарно я извещал настоятеля русской церкви в Женеве о своем приезде, но на вокзале никто меня не встретил. При помощи своего французского языка благополучно я доехал до церкви. Помог мне в этом кондуктор трамвая. Настоятель, архим. Леонтий, сообщил мне, что не получил моего письма. Он устроил меня в ближайшей гостинице, а на обеды я ходил к нему. Была первая седмица великого поста и соблюдался строгий пост. Питались главным образом картошкой в мундире с солью. В доме настоятеля гостили его брат архимандрит Антоний, ныне архиепископ Женевский и Западно-Европейский, его родной отец, архим. Иов, настоятель монастыря в Мюнхене, в миру полковник, епископ Нафанаил и еще кто-то. Большое общество. Разговор за столом велся главным образом на политические темы, о России, о том, что нет украинцев и прочее шовинистические речи. Мне не нравились эти речи. Старался больше не заходить. Ходил по городу, навещал университеты, музеи. Старинный город, не имевший особенных достопримечательностей. Зато Женевское озеро является украшением города. Вокруг него расположены роскошные виллы и гостиницы. С епископом Нафанаилом и архим. Леонтием я посетил греческого митрополита Фиатирского Германоса. Он рассказывал о своей поездке в Москву на торжества автокефалии Русской Церкви. Кто-то из нас спросил, как он считает, законна ли иерархия в Москве. Грек подумал и сказал: “Канонически: законна, но по совести трудно признать.” Остановился в гостинице на берегу озера. Одет по-штатски.
В Женеве я пробыл три дня и уехал в Мюнхен. Ко мне присоединился архим. Иов, который возвращался в свой монастырь. В пути огибали большое Боденское озеро. Он рассказывал мне, как провозил удачно разные товары из Женевы в Мюнхен без контроля и считал, что это было чудо. Злобно и односторонне нападал также на митрополита Варшавского Дионисия. Я пробовал разъяснить ему его неправильное мнение. Было безуспешно, тогда я ушел в другое купе. Он остался один, но перед прибытием в Мюнхен примирился со мною. Мы расстались с ним по-братски. Создалось у меня впечатление неблагоприятное о нем, как типичного для старого эмигранта от 1-й войны с его ментальностью и патриотизмом. Для нового поколения он не подходил. Рассказывали про него, что в своем монастыре, когда замечал, что на клиросе разговаривают, он подходил и командовал: “В строю не разговаривать!”
В Мюнхене простился со своими владыками: митрополитами: Пантелеимоном (Рожновским) и Анастасием, а также Серафимом Берлинским и Германским, который выразил сожаление о том, что я покидаю Германию. Простился так же и с другими владыками и знакомыми. Сознавал, что в жизни больше не увижусь с ними. Митрополиты Пантелеимон и Серафим вскоре умерли в Мюнхене и там похоронены. Митрополит Пантелеимон возлагал свою руку при моей хиротонии во епископа в Минске в начале марта 1942 года а митр. Серафим относился ко мне очень хорошо и оказывал свою помощь в бытность его в Варшаве в 1940 году.
В Мюнхене мне передали Синодальный указ о назначении меня на новооткрытую кафедру викарного епископа в городе Мельбурне с титулом “епископ Мельбурнский. “ Туда я и направлял свои стопы, не ведая дальнейшего. Но на месте уже выяснилось, что мое епископство в Мельбурне было лишь переходным этапом на бумаге. Началась игра Синода и епископа Феодора со мною, как с футбольным мячиком.
По возвращении в Гамбург из Швейцарии я продал автомобиль за бесценок. Назначил о. Закидальского своим заместителем, которого утвердил митрополит Серафим. Сам я уехал в лагерь на медицинскую комиссию в гор. Мюнстер. Там пробыл около двух недель. В комиссии рентгеновские снимки обнаружили старые рубцы бывшего у меня туберкулеза легких. Русский врач, состоявший в этой комиссии, помог мне тем, что австралийскому врачу подставил снимок легких здорового человека под моим именем. Меня пропустили в Австралию. Этот врач уже много лет живет в Сан-Пауло (Бразилия) и пользуется большой популярностью не только среди русских, но и бразильцев.
Перед отъездом в Австралию я решил посетить своего двоюродного брата Михаила Мартоса, жившего в Лондоне (Англия), с которым я не виделся много лет. Мы вместе с ним провели свое отрочество и юношество. Он служил в польской армии много лет и во время польско-немецкой войны в сентябре 1939 года эвакуировался с поляками через Румынию и Францию в Англию. Служил в армии генерала Андерса. Женился на англичанке и имел свой дом. Списавшись с ним, на самолёте я отправился в Лондон в назначенный день. Был сильный ветер и наш самолёт поднимался в воздух с волнением. Но вверху было тихо и солнечно. На аэродроме встретили меня архиеп. Савва Советов, епископ из Польши и архим. Виталий, настоятель русского прихода в Лондоне. Архиеп. Савва имел чин польского генерала по своей должности военного епископа. Архиепископ пригласил меня к себе в гости и на ночлег. Архимандрит Виталий на своем автомобиле отвез к себе в церковный дом и угостил обедом. Там же я встретил своего племянника Александра. На следующий день я гостил у брата. Архиеп. Савва попросил меня посетить его церковь и отслужить акафист. Его прихожанами были белорусы из армии Андерса. К ним я обратился со словом назидания.
Архиеп. Савва и архим. Виталий возили меня и показывали город, королевский дворец, парламент, дворец архиепископа Кентерберийского и много других достопримечательностей. Все это было интересно для меня. На обратном пути я немного приболел, но благополучно возвратился в Гамбург.
Вскоре меня вызвали в транзитный лагерь в Дэльменгорст, возле Бремена. Простившись с прихожанами, с о. Закидальским и взявши свои необходимые вещи, я уехал в Дэльменгорст. Там продержали меня почти месяц. Была какая-то интрига против меня: кто-то хотел мне помешать с отъездом в Австралию. Был один такой в этом лагере. Меня возили с транспортом в лагерь Аурих возле границы с Данией, а оттуда опять в Дэльменгорст. Мне помог Иван Евсеенко, бывший регент в Фишбеке, который отправлялся к своим родителям в Мельбурн. Он попросил австралийского начальника транспорта включить меня в качестве пароходного капеллана для православных. Тот так и сделал. Благодаря этому, 17 июня на пароходе “Скаутум” я отплыл в Австралию. На нашем пароходе находилось две тысячи пассажиров иммигрантов.
После 25-ти дневного путешествия приплыли в Западную Австралию в порт Фримантл, возле гор. Перта. Дневную остановку имели только в Порт-Саиде. Пассажиры, увидевши издали австралийские берега, сильно обрадовались и массово вышли на палубу посмотреть на них. Что-то думал каждый. На пристани возле парохода встретил меня о. иеромонах Афанасий Могилев, которого я знал по лагерю Фишбек. Он выхлопотал для меня в администрации транзитного лагеря легковой автомобиль с шофером, на котором он и отвез меня в этот лагерь, называвшийся Нордзэм, бывший американский военный лагерь. Для меня отвели отдельную комнату в бараке и разрешили столоваться вместе с администрацией. Таким образом было оказано мне внимание.
В лагере продержали меня недолго. Отсюда я ездил совершать Богослужения в г.Перт и служил с о. Афанасием в лагере, Нордзэм. Все прибывшие Ди-Пи, которые получили название “новые австралийцы,” проходили медицинскую комиссию. Здесь придрались к моим легким и хотели возвратить меня в Германию. Посоветовали мне обратиться к главному врачу комиссии. Я объяснил ему цель своего приезда, и он охотно согласился отпустить меня из лагеря в Сидней. По происхождению он был австрийский еврей из Вены. С ним я говорил по-немецки. После комиссии и я получил свои вещи и билет на железную дорогу и уехал из лагеря. Поезд мчался три дня через необозримую пустыню. Вагоны были спальные, для четырех пассажиров. В нашем купе ехали три “новые австралийцы” и один старый австралиец, который беспрерывно пил пиво и нас угощал. В Аделаиде была пересадка на другой поезд в Мельбурн. Я расстался со своими спутниками. На вокзале встретили меня свящ. И. Зуземиль, знакомый из Берлина и Яковлевы, которые забрали меня к себе в дом.
Епископ Брисбенский.
В Австралию назначили меня на кафедру епископа мельбурнского, но пока я находился в морском плавании по пути в Австралию, меня перевели на кафедру епископа брисбенского. Об этом я узнал от епископа Феодора, которого уже возвели в сан архиепископа. В Мельбурне я задержался только проездом на несколько дней и совершал там Богослужение в англиканском храме. В Мельбурне только приезжали на поселение русские, украинцы и белорусы из Германии, но еще не были устроены, поэтому не было и своей церкви. Все снимали себе квартиры где-либо на окраинах города. Позднее, когда устроились и разбогатели, купили участки и построили свои домики, небольшие, но со всеми удобствами. Так было и в Сиднее, и Брисбене и Аделаиде и других городах. В Сиднее и Брисбене жили старожилы, русские эмигранты из Сибири и центральной России. Они обжились за много лет, имели свои дома и построили церковь в Сиднее — Свято-Владимирскую, а в Брисбене Свято-Николаевскую В этих двух городах служили в церквах старые священнослужители: в Брисбене — прот. Валентин Антоньев, бывший полковой священник из Сибири, в Сиднее — архимандрит Феодор (Будашкин), старый монах из монастыря Казанской епархии из черемисов. С этими священнослужителями не ладил владыка Феодор: он жаловался на них, а они на него. Это послужило поводом для него просить Синод назначить меня в Австралию. Он пугал их моей особой, что это строгий и требовательный архиерей. Сам владыка Феодор служил и жил по очереди: то в Сиднее, то в Брисбене, где в обоих городах были квартиры при храмах.
Архиепископ Феодор встретил меня радушно, хвалил меня и представлял прихожанам. Мы служили с ним литургию в Свято-Владимирском храме. На следующей неделе он возил меня в столицу Австралии — Канберру для представления меня министру иммиграции Холсту. В Австралии правительство не интересуется Церквами и их жизнью, по принципу: Церковь отделена от государства, поэтому мой и архиепископа визит к министру не был нужен, но владыка захотел сделать этот визит. Министр принял вежливо и кое-что спрашивал. Владыка благодарил его за помощь в деле моего приезда в Австралию. Переводчиком была местная жительница Гунченко. Она же после приема у министра пригласила нас в свой дом и угостила обедом. Там я заболел сильным припадком мигрени и не мог быть за столом. Болезнь приключилась впервые и больше не повторялась. Причины этому я не мог объяснить, но лишь мы сели в поезд, моя болезнь успокоилась.
После некоторого времени пребывания в Сиднее архиепископ Феодор повез меня поездом в Брисбен, как епископа брисбенского, но держа в секрете, опасаясь, что в Брисбене меня могут не принять. Основания у него, конечно, не было для этого. Он полагал, что если к нему относились недружелюбно прихожане там, то ко мне также отнесутся. Но от меня это он скрывал.
На вокзале в Брисбене встретил нас настоятель протоиерей Антоньев. Я был новый человек, а владыка Феодор уже считался там своим и обычным. Приехали в церковный дом, вместительный и хорошо обставленный, стоявший рядом с церковью во дворе. Была суббота, а вечером служили всенощную. Храм наполнился прихожанами. Любопытствовали, какой новый архиерей приехал. После Богослужения все подходили ко мне взять благословение. Архиепископ оставался как бы в стороне. На следующий день, в воскресенье, служили литургию, а после нее был устроен чай сестричеством для архиереев и прихожан. Большей зал был заставлен столами и сидевшей публикой. Во время чая из-за произведения речи по случаю моего приезда произошел конфликт между о. Антоньевым и архиепископом. Публика это заметила и заняла позицию в защиту о. Антоньева. Громко никто ничего не говорил, но позже я узнал об этом. Звонили ко мне по телефону и просили передать архиепископу, чтобы извинился публично перед о. Антоньевым. Я конечно, не передавал этой просьбы. Архиепископ пробыл несколько дней и уехал в Сидней.
Ознакомившись с брисбенской церковной обстановкой, я принялся за работу. Первым долгом начал издавать церковный журнал и назвал его “Православный христианин.” Выпускал его на ротаторе, который привез с собою из Германии, один раз в месяц. Сам я сочинял статьи, писал их на матрицы и печатал на ротаторе, а затем рассылал по приходам, которые умножались с приездом бывших Ди-Пи из Европы. На это дело уходило две недели. Совершал я Богослужения неопустительно в каждое воскресенье и по очереди с о. Антоньевым проповедовал. Он читал свои проповеди по тетрадке и по содержанию давал объяснение на евангельскую тему. Мне нравились его проповеди, я же произносил свои поучения экспромтом и касался разнородных вопросов жизни, рассматривая их с евангельской точки зрения. По субботам я ездил в ближайший лагерь и обучал православных детей Закону Божию. Кроме того организовал при церкви в Брисбене церковную субботнюю школу, разделив учеников на 6 классов. Учебное дело пошло хорошо. Классы заполнились учениками. Подобраны были опытные преподаватели по всем предметам.
В воскресные дни один раз в месяц вечером я собирал взрослую молодежь на духовные беседы. Собирались и беседами интересовались. Часть молодежи солидаристы увели в Русский клуб, где развлекали их танцами. Наступил Великий Пост, и я прекратил свои беседы с молодежью, а устраивал беседы со взрослыми прихожанами. Эти беседы проходили все успешнее и многолюднее. В ведении бесед с прихожанами помогал мне о. Антоньев, который уже имел большой опыт в этом деле из прежней своей деятельности.
Мои отношения с о. Антоньевым установились хорошо, не было между нами каких-либо недоразумений. Только он привык быть самостоятельным в своей деятельности в течение многих лет и без надзора епископа, поэтому тяготился присутствием архиерея на месте, но своего недовольства не высказывал. Прихожане относились ко мне тоже хорошо. По инициативе о. Антоньева прихожане собрали деньги и заказали в женском монастыре в Иерусалиме митру для меня в подарок по случаю моего 10-ти летия архиерейства (в марте 1952 года). О.Антоньев, от имени прихожан преподнес мне эту митру в одно из Богослужений в праздничный день в присутствии прихожан. Я благодарил их за внимание и любовь. Эта митра была доказательством того, что прихожане оценили мою деятельность и мое служение.
После этого я решил обновить иконостас в своем кафедральном соборе. В нем помещены иконы примитивной работы и некоторые были совсем плохи. Я заказал иконописцу Савицкому, прибывшему из Шанхая, который написал новые иконы в нижний ярус иконостаса, а прихожане своими пожертвованиями их оплатили. Почему-то о. Антоньев был недоволен этим и пытался уговорить Савицкого отказаться от писания этих икон. Успеха не имел. Антоньев успокоился и позднее был доволен. Написанные новые иконы и ныне являются украшением этого храма. Уже тех жертвователей нет, — умерли, а их место занимают новые, приехавшие из Харбина в 60-х годах, как новые эмигранты.
С Бирсбенским англиканским архиепископом у меня установились хорошие отношения. Он посещал наш храм на нашем Богослужении и приглашал меня для посещения его духовной семинарии. Меня встречали по чину епископов Англиканской Церкви с пением хора семинаристов, с духовенством в облачениях и речью ректора а также с кратким Богослужением. На все это производило большое впечатление.
У меня в это время гостил мой приятель англиканский священник о. В. Лек, бывший в Британской зоне Германии представителем Кентерберийского архиепископа Фишера и много помогавший нашему духовенству. Благодаря его пребыванию у меня, я быстро овладел английский языком.
В церковной доме при соборе я жил в одиночестве. Пребывание у меня о. Лека рассеивало мою жизнь. С ним мы посещали город и знакомились с его красотами. К сожалению, он долго не был и уехал в Индонезию. Я остался опять один в доме. Мое одиночество использовали недобросовестные люди и начали распространять клеветнические слухи с целью подорвать мой авторитет и повредить моей деятельности. Писатель М. Горький в своем сочинении “В людях” высказался о таких людях следующими словами: “Россия по-прежнему страдает своей хронической болезнью — избытком мерзавцев.” Таковые нашлись и в Брисбене среди русских.
Кроме кафедрального Свято-Николаевского собора в Брисбене был открыт второй приход для недовольных прот. о. Антоньевым. Один старик подарил свой дом приходу и в нем устроили красивую домовую церковь. Я часто служил в этой церкви. Настоятелем ее был свящ. Н. Успенский, которого я назначил, бывший в моем ведении в лагере Фишбек (Германия). В Брисбене он жил со своей семьей. Был он хороший знаток церковного пения.
Епископ Мельбурнский.
Мое служение приближалось к концу. Архиепископ Феодор задумал перевести меня в Мельбурн, о чем мне и сообщил. Но он вскоре заболел и не осуществил своего намерения. Поводом для перемещения в Мелбурн меня было то обстоятельство, что там образовалась небольшая группа прихожан, которая открыто выступила против местного настоятеля свящ. И. Зуземиля, обвиняя его в разных проступках. Архиепископ командировал меня исследовать обвинения с. Зуземиля. Туда я ездил, служил в церкви, допросил всех обвинителей, но никто из них не мог доказать вины о. Зуземиля. Весь описаний материал по поводу допроса и обвинений я передал архиепископу, а он созвал епархиальный совет и поручил вынести постановление против о. Зуземиля. Епархиальный совет не мог вынести решения с осуждением о. Зуземиля, но предложил архиепископу три резолюции для утверждения по его выбору. Архиепископ рассердился на членов епархиального совета и обозвал их “дураками.” В составе епархиального совета находились почтенные протоиереи и еп. Афанасий, как председатель вместо архиепископа... После этого владыка архиепископ серьезно заболел и три месяца находился в госпитале. Управление епархией временно передал мне, но не переставал контролировать меня, опасаясь, что я могу что-либо сделать плохое против него. В Мельбурне противники свящ. Зуземиля замолчали, но просили меня переселиться в Мельбурн, занявши должность настоятеля церкви. Зуземиль в это время получил в своё распоряжение прекрасный англиканский храм и устроил в нем большую церковь с иконостасом.
Перед Пасхой 1953 года архиеп. Феодор вышел из госпиталя и предложил мне переселиться в Мельбурн. По отношению ко мне занял недружелюбную позицию. В Мельбурне назначил прот. Т. Киричука, настоятеля второго прихода из недовольных о. Зуземилем, благочинным и через него сообщался со мною. Я поселился в Мельбурне и совершал Богослужения по очереди: одно воскресение в церкви священника Зуземиля, а следующее воскресение в храме о. Киричука. У первого в храме было полно молящихся у второго лишь десятка два. Зуземиль из своих церковных сумм оплачивал мне квартиру и давал деньги на содержание. Второй ничего не платил мне. Фактически я питался больше на свои личные деньги. А в общем положение мое было весьма неблагоприятным. Прихожане относились ко мне с уважением и любовью, не зная наших взаимоотношений духовенства, их никто в это не посвящал. Зато а Мельбурне было спокойно и без всяких интриг. Супруги Фрезе купили себе дом и пригласили меня переселиться к ним. Некоторое время я колебался, но внимая их настойчивым просьбам я согласился. Они относились ко мне весьма заботливо, как к родному, близкому. В их доме мне было хорошо. Оба они работали и весь день дома не были. Я же оставался как бы хозяином.
В октябре 1953 года в Нью-Йорке состоялся Собор Епископов Русской Православной Церкви Заграницей По причине своего болезненного состояния архиеп. Феодор на Собор не полетел самолётом, потому что боялся, а парохода не было в то время в Нью-Йорк. Не посылал и меня туда вместо себя. Но написал рапорт с просьбой перевести меня из Австралии и назначить на мое место другого епископа. Должно быть были приведены им какие-то важные аргументы против меня, потому что архиереи постановили перевести меня из Австралии на другое место, а на моё место назначить протоиерея Раевского с пострижением его в монашество, настоятеля прихода в Майами во Флориде (США). Однако какие бы ни были эти аргументы, они были клеветническими и оскорбительными для меня. Архиереи, должны были произвести сперва расследование по сути приведенных аргументов против меня, запросить меня относительно их, а затем выносить свое постановление. Но ничего подобного не было сделано. Фактически мая судьба находилась в руках одного моего кирисиерарха (старшего): архиепископа Феодора. Он решал, писал свои решения в Синод, и Синод их утверждал без всякой проверки в их основательности. Так было с переменой моего местожительства в Австралии: в Австралию я прибыл на епископство в Мельбурн. Архиепископ же Феодор, сперва назначив меня в Брисбен, а позднее перевел в Мельбурн. В скором времени меня вообще удалили из Австралии.
Я узнал о своем переводе лишь тогда, когда окончился Собор Епископов и Синод прислал мне по почте указ об этом. По получении его я был сильно расстроен неожиданностью своего увольнения из Австралии. Искренне я пожалел, что послушался в свое время приглашения и оставл Гамбург. Однако считал по своей вере, что такова была воля Всевышнего.
Загадочна для меня была личность моего начальника архиеп. Феодора, которого раньше я мало знал по характеру и настроению. В Австралии я ближе его понял и изучил. Прежде всего он отличался мнительностью и истеричностью а также ревностью и подозрительностью к другим. Психически он был неуравновешен и часто менялся в своем настроении. Вообразил себе, что я хочу его смерти, чтобы занять его место. Протодиакону Гришаеву однажды он с гневом сказал: “Не увидит он моей епархии как своих ушей без зеркала.” Касалось это меня. По-видимому эти особенности его характера, и побудили его сделаться моим врагом.
|
